Век теологии? Академическая теология в современном мире
Антон Тихомиров
Сразу оговорюсь, что выступаю здесь не столько в качестве главы учебного заведения нашей Церкви, сколько в качестве богослова-систематика. Соответственно, мои размышления будут носить не столько практический, сколько фундаментальный характер. Однако, как мне кажется, именно те фундаментальные, базовые вещи, о которых я хочу говорить, как раз часто остаются недооцененными. Даже если они подразумеваются «само собой», то все равно нуждаются в том, чтобы их четко проговорить.
Прежде чем приступить собственно к размышлениям на обозначенную тему, я бы хотел сделать несколько предварительных замечаний. Они помогут нам, с одной стороны, уточнить терминологию, а с другой стороны, четче обозначить рамки нашего разговора. При этом несколько существенных для нашего рассмотрения моментов будет затронуто уже в них.
Первое предварительное замечание: слова «теология» и «богословие» я употребляю в как абсолютные синонимы. Мне доводилось встречать попытки различать их значение[1], но такого рода интеллектуальные упражнения представляются крайне искусственными, неуместными и неправильными уже с чисто языковой точки зрения.
Второе предварительное замечание. Я хочу сразу заметить, что теология – это особая область человеческого знания и человеческой деятельности, которая вбирает в себя признаки и свойства как науки, так и искусства[2]. Об этой ее уникальности крайне важно помнить во всех современных дискуссиях. Именно она делает теологию универсальной и незаменимой для нормального формирования и функционирования человеческого мышления в целом. Ведь теология постоянно апеллирует именно к целостности человеческого мышления и существа. Традиционное для современного общества разделение на науку и искусство она – если говорить о ее высочайших проявлениях[3] — старается превзойти. Собственно, она возникает, когда этого разделения еще не существовало.
Говоря об этом, я не утверждаю, что разделение на науку и искусство является вредным и неправильным. Совсем нет. Однако важно помнить, что изначально человеческое мышление и мировосприятие функционирует иначе. Необходимо осознавать исконное единство науки, искусства, да и ряда других областей человеческого взаимоотношения с миром. Такое осознание может помочь нам найти лучший внутренний баланс человеческой жизни. И теология может (и должна) сыграть в этом значительную роль.
Третье предварительное замечание особенно важно, ввиду множества понятных заблуждений: теология – это не в буквальном смысле наука о Боге, как это часто представляется. На первый взгляд такое утверждение может показаться странным, ведь само слово «теология» или «богословие» вроде бы означает «слово о Боге». Однако это не так, теология в такой же мере не является наукой о Боге в какой, например, геометрия – это не измерение земли. К важнейшему аспекту этого утверждения мы еще вернемся. Пока же отмечу следующее: богословие не может быть наукой или знанием о Боге уже хотя бы потому, что Бог «по определению» не может быть объектом. Бог – всегда субъект. Объект – это то, что ниже исследователя, а Бог «по определению» выше него. Да, для описания того, что Бог – не объект, мы можем исходит из разных теологических концепций, например, более консервативного и, так сказать, более «объектного» теизма или панэнтеизма. Второй способ речи о Боге представляется мне более адекватным. Согласно ему Бог, по выражению Пауля Тиллиха – это «глубина и бездна бытия». В этом смысле, он присутствует во всем, хотя его нельзя и не с чем идентифицировать[4].
Итак, Бог – не объект. Такого объекта как «Бог» просто нет. Дитриху Бонхефферу принадлежит очень меткое высказывание: «Einen Gott, den es gibt, gibt es nicht»[5]. В этом смысле и теология не может быть наукой или размышлениями о некоем особом объекте, который существовал бы и действовал, проявлял бы себя наряду с объектами прочими. Для нас он живет и действует через земные реалии и изнутри них. Соответственно, можно даже утверждать, что теологии как отдельной науки, в конце концов, не должно существовать. Но вполне может быть, например, «теология физики», или «теология живописи», или «теология психологии». Пауля Тиллиху, который отстаивал эти идеи, принадлежат следующие слова: «Кажется, что теология как «логос», речь о «теосе», т.е. Боге имеет в нем свой объект; как же тогда сюда можно добавить некий второй объект, а именно искусство или изобразительное искусство, либо архитектуру? Это кажется невозможным уже с точки зрения грамматики. Но это возможно, если теология означает не речь о Боге как некоем отдельном предмете наряду с другими, а – как оно и должно быть – речь о божественных манифестациях во всем существующем и через все существующее. Теология изобразительного искусства тогда – это учение о манифестации божественного в творческом акте и его произведениях (…) религия – в фундаментальном смысле этого слова – это не одна область наряду с другими (…) а переживание определенного качества во всех остальных областях, а именно качества святости или того, что безусловно нас затрагивает»[6]. Итак, согласно, например, Паулю Тиллиху, у теологии нет определенного объекта под названием «Бог». Она занимается самым глубоким и важным во всех областях. Однако даже если такой подход может показаться чрезмерно своеобразным, мы должны будем констатировать, что утверждение, будто теология является «наукой о Боге», как минимум, неточно по ряду других существенных причин.
Прежде всего, нам необходимо различать между двумя формами религиозной речи. Во-первых, это провозвестие и молитва, т.е. возвещение Слова Божьего и наше обращение к нему. Формами такой речи в церкви являются, например, проповедь или слова отпущения грехов на исповеди, а также, собственно, различные формы молитв. Прямая и непосредственная задача такой речи – ставить слушателя лицом к лицу со Словом Божьим, с Евангелием и, давать ему откровение и тем самым, пробуждать и питать веру. Это коммуникация между человеком и Богом. Второй формой речи является теологическая речь. Это размышления о провозвестии, рефлексия на первую форму речи. Таким образом, получается, что теология является размышлением о том, что возвещается нам. Разумеется, совершенно разделять эти два типа речи тоже нельзя. В провозвестии и молитве, могут содержаться моменты рефлексии, — по крайней мере, его результаты. Точно также и размышления о Слове Божьем могут стать его носителем. Не исключено, что кто-либо придет к вере, прочитав теологическую книжку. Эти два типа взаимопроникают, четкой границы между ними нет. Однако различать их необходимо, поскольку в принципе речь в них идет о совершенно разных вещах, и они ставят перед собой совершенно различные цели. Итак, теология – это не откровение и не коммуникация непосредственно с Богом, а размышления о такой коммуникации, о провозвестии и об откровении. В этом смысле можно сказать, что теология является религиозной мета-речью.
Таким образом, говоря более широко, нужно сказать: теология является разумным и систематическим размышлением о содержании собственной веры богослова, рожденной откровением.
Богословие – это рефлексия, в этом проявляется его родство с религиоведением. Будучи рефлексией, академическое богословие как раз и обладает научностью. Не вдаваясь в подробности отмечу, что «научность» в данном смысле предполагает главным образом, методичность, отказ от претензий на владение абсолютной истиной, критическое мышление, отсутствие запретных тем и свободу мысли, которую нельзя заведомо ограничивать никакими (в том числе и догматическими) предписаниями.
Однако в отличие от религиоведения, это рефлексия о вере собственной (это и роднит ее искусством). Отмечу, что, как правило, под словом «собственная» подразумевается не столько индивидуальные воззрения и религиозный опыт отдельной личности (рефлексия о них будет, во-первых, мало кому интересна, а, во-вторых, в ней не будет необходимой для разумного размышления отстраненности[7]), сколько вера той группы, церкви, к которой богослов принадлежит. Соответственно, «светская теология» будет противоречием в терминах. Теология может существовать только внутри определенного религиозного сообщества или, в крайнем случае, она может быть отражением личного религиозного опыта[8]. Один из крупнейших современных евангелических богословов Вильфрид Хэрле справедливо отмечает: «Если религиоведение осознанно занимается христианской верой с внешней перспективы, то теология разрабатывает ее осознанно с перспективы внутренней. Их нужно различать, но они связаны друг с другом, во многих отношениях даже обуславливают друг друга»[9].
Соответственно, теологию от науки отличает принципиальный момент. Это личная вовлеченность богослова в свои исследования. Теолог занимается изучением христианской веры, то есть того, чем он сам захвачен, что во многом определяет его личность, его систему ценностей, его ориентиры в жизни. Он занимается научным изучением того, что составляет смысл его жизни или даже больше, чем просто смысл жизни.
Собственно, это вытекает из сказанного выше о нашем понимании Бога. Если теология – это разумная и систематическая рефлексия о содержании собственной веры богослова, то понятно, что Бог является одним из важнейших таких «содержаний». А Бог — еще несколько с иной стороны подтвердим уже сказанное — не может быть объектом. Не только по описанным выше причинам (которые людям придерживающимся теистических воззрений могут показаться спорными), но и потому, что само это слово подразумевает личностную вовлеченность. Мартин Лютер так говорит о том, что такое Бог в своем Большом Катехизисе: «Бог означает то, от чего мы должны ждать всяческого блага и к чьей защите мы прибегаем во всех наших нуждах, так что иметь Бога есть не что иное как сердцем уповать на Него и верить Ему; как я часто говорил, одно лишь упование и вера сердца производят как Бога, так и идола. Истинны вера и упование – значит, и твой Бог истинен; и наоборот, где упование ложно и неверно, там нет и Бога истинного; ибо они оба соединены вместе: вера и Бог. Итак (говорю я), на что сердце твоё уповает и полагается, то и есть, в сущности, твой бог»[10]. Бог не может быть «нейтральным» понятием. Таким образом, теология в принципе не может рассматривать религиозный опыт извне.
Теолога в этом смысле мы можем сравнить, скажем, с классическим художником, который пишет портрет своей любимой женщины. Чтобы написать этот портрет он должен сначала тщательно и методично изучить ее лицо, все его особенности и пропорции. Он не должен и не может упустить из виду и каких-то изъянов, если хочет, чтобы портрет удался. Но такая точность и методичность никак не будут означать беспристрастности, отсутствия живого чувства и личного отношения. В удавшемся портрете мы все это увидим. Такие точность, методичность и честность в теологии нужны именно ради веры. Для них требуется высочайшая степень рефлексии и саморефлекции. Поэтому подлинная академическая теология – это всегда личностный и интеллектуальный вызов и уже хотя бы в этом заключается ее непреходящая ценность.
Возможно, кому-то показалось, что до сих пор в моих утверждениях скрывалось противоречие: является ли теология все-таки наукой о Боге или нет? Попробую разъяснить этот момент максимально просто: теология, как мы постулировали, это разумная и систематическая рефлексия о содержании собственной веры богослова. Одним из важнейших ее содержаний является образ Бога, имеющийся у теолога или у его религиозного сообщества благодаря, выражаясь словами Тиллиха, божественным манифестациям, явленным ему. Вот именно этим образом Бога, среди всех прочих объектов теология и занимается в своем научном качестве. Не самим Богом, к которому научные подходы неприменимы, а его образом или образами. Она описывает такие образы и, описывая, их создает. Разумеется, сюда же относится и постоянное подчеркивание того, что эти образы являются лишь образами, а не самим Богом. Это тоже является непреходящей задачей богословия.
Но вернемся к личной вовлеченности. Из-за нее теолог находится буквально между молотом и наковальней. В своей деятельности — особенно в современном мире — он будет сталкиваться с двойным неприятием. Поскольку он имеет дело с верой, находясь в состоянии личностной вовлеченности, то его деятельность будет вызывать непонимание со стороны науки, особенно со стороны представителей так называемых точных или естественных наук. Но поскольку он мыслит критически, рефлексирует, оценивает содержание откровения и его понимание, то это может вызывать неприятие со стороны консервативно и тем более фундаменталистски настроенных верующих. Т. о. академическая теология крайне уязвима. В вымышленном противостоянии науки с религией (а такое противостояние является одним из мифов Нового времени, однако мифов, что называется, самосбывающихся) именно она становится подлинной жертвой. И жертвой по сути дела, единственной! И естественные науки, и примитивная религия только выигрывают от взаимной вражды, упрочивая свои позиции среди людей, не умеющих мыслить критично и универсально. Как мы уже говорили, в такой борьбе проигрывает целостность человеческой личности.
Все описанное обостряется на фоне современного общества. Попытки определить смысл понятия секуляризм или уж тем более постсекуляризм (по-своему интересные) я считаю сейчас ненужными, тем более учитывая своеобразие российского общества, развитие которого происходит несколько иначе, чем общества западного, откуда к нам пришли эти понятия. В любом случае религия становится (даже присутствуя в массовом сознании и общественной жизни) чем-то необязательным, фоновым, неким украшением, а вовсе не «предельной заинтересованностью» (Тиллих), с одной стороны[11]. С другой, все более яркой становится феномен фанатизации сторонников как религиозных, так и иных мировоззрений, уход их из реального мира в некую альтернативную реальность[12]. Эти два процесса влияют друг на друга. Подлинная же вера – во многом как раз с помощью академической теологии — ищет глубину реальной, а не альтернативной, придуманной жизни. И потому она становится уделом небольшого меньшинства.
Итак, и наука, и религия смотрят на академическую теологию с подозрением, а общество в широком смысле ее просто не понимает. Все еще нередко можно услышать высказывания (в том числе и вроде бы умных и образованных людей) о том, что богословие занимается вопросами вроде, сколько ангелов могут поместиться на кончике иглы. Подчеркну еще раз: наше общество ужасающе некомпетентно в религиозных вопросах! Теология парадоксальным образом воспринимается (но это вполне в духе постмодерна)) как мракобесие и безбожие одновременно. На одном из интернет-форумов один из моих постов вызвал самые разные оценки моих воззрений. Я был назван различными участниками попом-мракобесом, атеистом и сатанистом. Такой опыт стал для меня крайне иллюстративным.
Соответственно, возникает двойная опасность. С одной стороны, в ситуации постсекуляризма (как бы мы его ни понимали) религия так или иначе становится заметным явлением в обществе. Однако лишенная критического и самокритического потенциала, который обеспечить может только академическая теология, она не может принести обществу никакой пользы, скорее, только нанести вред, порой очень серьезный. Примером тому множество радикальных религиозных течений экстремистского толка. С другой стороны, и богословие, лишаясь контакта с обществом, может, так сказать, потерять корни, уйти в безжизненные и пустые спекуляции.
Начиная подводить итог, сформулирую несколько важных для меня тезисов. Так называемые факультеты «светской теологии» — в существующем на сегодняшний день виде — это довольно уродливое явление. Я вижу два пути развития богословского образования. Первый – это конфессиональные учебные заведения. Но при этом им должна быть обеспечена максимальная свобода от государственного контроля с его бюрократическими предписаниями. При этом они должны находиться в тесном академическом общении с другими такими же заведениями иных церквей и, может быть, религиозных направлений, а также со светскими учебными институтами. Другой путь – это факультеты теологии, — но экуменические, открытые и тесно связанные как с церквями (различными церквями, поддерживающими академическую теологию), так и с религиозными сообществами. Второй путь лучше способствовал бы не только бы развитию самой теологии, но и благотворно воздействовал бы на другие академические области, — хотя бы уберегая хороших ученых от предрассудков и религиозного невежества.
Кстати, очень коротко следует коснуться и вопроса о присуждении ученых степеней в теологии. Он сейчас обсуждается особенно горячо. Я понимаю критику со стороны представителей естественных наук[13] и их обеспокоенность возможным влиянием религиозного мракобесия на светскую науку, примеров которого найти можно немало. Однако я уже говорил, что академическая теология является гораздо лучшими средством противостояния такому мракобесию, нежели сама наука (которая нередко с ним прекрасно сочетается[14]). Ученым это следует, наконец, понять. Ну и конечно, нужно помнить, что сама система ученых степеней, титулов, да и система университетского образования в целом была разработана именно теологами. Представители других наук просто присвоили ее себе в Новое время. Именно теологи эти степени, да и всю систему университетского образования и изобрели.
Возврат к преподаванию академической теологии – это возврат к университетским (а значит, универсалистским) идеалам. Это противостояние разорванности и чрезмерной специализации, господствующей сегодня в науке. Именно теология могла бы стать своего рода прививкой против этой болезни. Конечно, ни о каком насильственном навязывании богословия не может быть и речи. По сути, оно и вовсе невозможно именно в виду того, что теология занимается «внутренней перспективой» веры (Хэрле). Однако, как раз теология, как уже описывалась, дает пример – вдохновляющий пример! – тонкой и весьма критичной рефлексии, сочетаемой с глубокой личной вовлеченностью.
Разумеется, для качественного преподавания теологии требуются прекрасно подготовленные специалисты. И их нехватка – одна из важнейших проблем, которую необходимо решать в том числе и через подготовку специалистов за рубежом, в тех странах, где традиции академической теологии не прерывались и не подвергались тяжелым сломам и испытаниям. Это важно подчеркнуть[15].
В самом начале 20-го века известный немецкий церковный деятель Отто Дибелиус провозгласил наступление «Века Церкви». Он считал, что наступающее столетие станет столетием развития церкви и укрепления ее влияния в обществе, пусть и нетрадиционными путями. Сегодня мы видим, что его прогноз оказался ошибочным. В начале века 21-го очень хочется провозгласить «век теологии». Неужели это тоже останется пустыми мечтаниями?
Сегодня академическая теология загнана в угол. Я чуть раньше очертил ту неприглядную ситуацию, в которой она находится. Но в ней в то же время надежда (может быть, единственная надежда) на оздоровление ситуации и в академии, и в обществе. Академическая теология, как и высокое искусство, разумеется, элитарна. Но это высокопродуктивная и необходимая элитарность. Следуя за Тиллихом, я вижу у них (у теологии и у искусства) одну цель: открытие и постижение самого глубокого уровня бытия мира и человека. Теологии нужно помочь (для этого необходима прежде всего многосторонняя поддержка солидного теологического образования) и тогда вера, способная к рефлексии, неизбежно окажет облагораживающие влияние на общество в целом. Возможно, это мечты. Но, выражаясь не вполне по-церковному: черт возьми, так хочется провозгласить век теологии!
[1] См. например, Михаил Бычков, теология или богословие, на сайте Московской Сретинской Духовной Семинарии: http://sdsmp.ru/news/n6900/
[2] Особенно это касается практической теологии, где соприкосновение божественного откровения и его осмысления происходит практически напрямую. Здесь нередко можно встретить высказывания о том, что пастор должен быть поэтом, см. напр. слова Бернара Раймона, приведенные в 1. Martin Nicol, Einander ins Bild setzen. Dramaturgische Homiletik, Göttingen 2005, с. 142.
[3] Однако при этом нередко те свойства теологии, которые сближают ее с искусством обособляются, и осуществляются попытки на их основе создать некие новые области человеческого взаимоотношения с миром, с собой и с Богом, такие как теопоэзия. Как это выглядит в конкретном случае, см. напр. Axel Denecke, „Gott ist bei uns…“. Theo-Poesie. Dietrich Bonhoeffers späte Wende zu einer poetischen Theologie. Wiesbaden-Berlin 2014. Там содержится, например, такое утверждение: Обе выразительные формы (музыка и поэзия – А.Т.) в области «предпоследнего» приближаются к «последнему» и «окончательному» настолько, что в отдельных моментах речь может даже идти об их тождестве (с ним) (…) Удачная теология неизбежно переходит в поэзию» (с. 44-45). От дискуссии об обоснованности такого разделения на теологию и теопоэзию я бы сейчас предпочел воздержаться.
[4] См., например, знаменитую проповедь Пауля Тиллиха: ««Бог – таково имя этой бесконечной и неисчерпаемой глубины и основы всего бытия. Эта глубина и обозначается словом «Бог». И если это слово для вас мало что значит, переведите его и говорите о глубинах вашей жизни, об источнике вашего бытия, о том, что для вас важнее всего, что вы принимаете безоговорочно всерьез. Может быть, для этого вам придется забыть все традиционные представления о Боге, с которыми вы знакомы. А может быть даже и само это слово. Ибо если вы знаете, что Бог – это глубина, то вы уже знаете о нем немало. Вы уже не можете называться атеистом или неверующим. Ведь вы не можете подумать или сказать: «У жизни нет глубины! Жизнь мелка. Реально лишь то, что лежит на поверхности!» Если вы можете утверждать это вполне серьезно, тогда вы атеист, в противном же случае – нет. Кто знает о глубине, знает и о Боге». Цит. по: Werner Schlüßler, „Was und unbedingt angeht“. Studien zur Theologie und Philosophie Paul Tillichs, Berlin 2015, c. 346 (перевод мой – АТ). Обратим внимание на близость этих слов как раз к поэзии!
[5] Цит. по Das Kirchenlexikon — G wie Gottesbild см. https://www.ndr.de/kirche/gottesbild100.html
[6] Paul Tillich, Zur Theologie der Bildenden Kunst und der Architektur // его же Die religiöse Substanz der Kultur. Schriften zur Theologie und Kultur. Gesammelte Werke, т. IX, Stuttgart, 1967, с. 346 (перевод мой – АТ).
[7] Такая отстраненность ни в коем случае не означает ухода с «внутренней перспективы» (Хэрле, см. далее по тексту), а лишь возможность вообще посмотреть на нее и ее осмыслить.
[8] Подобное утверждение является, с одной стороны, очевидным, с другой, оно далеко не всегда оказывается достаточно акцентированным. Так, например, происходит в статье Д. В. Шмонина, М. М. Шахнович, Теология и религиоведение в Современной России: практика образовательной деятельности (цит. по: https://cyberleninka.ru/article/v/teologiya-i-religiovedenie-v-sovremennoy-rossii-praktika-obrazovatelnoy-deyatelnosti) : «Выступающими был поднят вопрос о пересечении теологии и религиоведения, о необходимости более четкого очерчивания их проблемных полей. Дискуссию вызвали проблемы практической реализации ФГОС по направлению «Теология», причем как в светских вузах, так и в вузах, реализующих образовательные программы религиозных организаций. Представители христианских и мусульманских образовательных учреждений, равно как и профессора и преподаватели светских вузов, указывали, что теологическое образование, в отличие от религиоведческого, не должно сводиться к сумме приобретаемых знаний, так как предполагает наличие у обучающегося религиозного мировоззрения, личных убеждений конфессионального характера. Именно в этом участники круглого стола видели ограниченность ФГОС по направлению «Теология», который достаточно трудно, по их мнению, отличить от ФГОС по направлению «Религиоведение». Интересно, что большая часть дискуссии была посвящена как раз проблемам развития теологического образования, и это вызвало определенную критику со стороны некоторых ведущих религиоведов, болеющих за светский характер осмысления и изучения религий». В этих словах прослеживается определенная осторожность по отношению к справедливой критике представителей религий, относящейся к современным образовательным стандартам.
[9] Wilfried Härle, Dogmatik, Berlin, New York, 2000, c. 10.
[10] Мартин Лютер, Большой Катехизис, Лахти 2012, с. 18.
[11] Именно это обстоятельство пытается осмыслить и творчески использовать так называемая секулярная теология. См., напр., Харви Кокс, Мирской град: Секуляризация и урбанизация в теологическом аспекте, М. 1995.
[12] Этому моменту я посвятил вступление к своей книге: Антон Тихомиров, Догматика без догматизма, М. 2013.
[13] См., напр., искусственно созданный скандал вокруг присуждения ученой степени по теологии Павлу Хондзинскому (https://www.gazeta.ru/science/2017/07/30_a_10811336.shtml).
[14] Достаточно упомянуть такое явление как «научный креационизм».
[15] В этом смысле преждевременной представляется положительная оценка ситуации с преподаванием теологии, высказанная в уже упомянутой статье Д. В. Шмонина, М. М. Шахнович: «Было подчеркнуто, что в современном обществе востребованы как религиоведение, так и теология. Они выступают как научно‑ исследовательские, образовательные и педагогические практики, и их значение является очевидным. В со‑ временной России религиоведение и теология состоялись как независимые и самостоятельные академические дисциплины, каждая из которых опирается на собственную методологическую и теоретическую основу. Существует научное взаимодействие богословов, философов, историков и религиоведов, однако дальнейшее сосуществование двух дисциплин возможно лишь в условиях четкой демаркации предметных областей и ясного понимания разности методологических подходов, на которые они опираются». Скорее, хочется солидаризоваться с позицией, высказанной Эльвирой Жейдс в докладе: «Теология в высшей школе: (квази)наука между церковью и академией. На примере религиоведческого дискурса современного российского лютеранства», подготовленного для конференции «Наука, религия, культура в постсекулярном мире: феномен квазиобразований» (Ростов-на-Дону, 22-23 марта с. г.). Доклад готовится к публикации.